В декабре 1948 года в Париже случилось событие, которое историки религии пока стесняются вносить в свои учебники, хотя оно принадлежит им по праву: человечество приняло новый символ веры. Всеобщая декларация прав человека написана как вероучительный документ - тридцать статей о том, что каждый человек обладает достоинством просто по факту рождения, что это достоинство неотчуждаемо, что оно выше государств, племён и обычаев. Комиссию возглавляла Элеонора Рузвельт, рядом работали ливанский православный философ Шарль Малик, китайский дипломат и знаток Конфуция Пэн Чунь Чан, французский еврей-юрист Рене Кассен. Чан, между прочим, настоял, чтобы в первой статье рядом с «разумом» появилась «совесть» - он слышал за этим словом конфуцианское «жэнь», человечность, буквально «двое-людие», способность видеть в другом человека. А когда ЮНЕСКО опросила философов разных традиций, возможно ли вообще согласие о правах, Жак Маритен сформулировал ответ, который стоит высечь в граните над входом в ООН: да, мы согласны об этих правах - при условии, что никто не спросит нас почему. Это и есть точный портрет новой теологии: догматика без метафизики, литургия без алтаря, вероучение, запретившее себе вопрос об основаниях.

Структурное сходство прослеживается с неприличной полнотой. Есть священный объект - человеческое достоинство, которое нельзя увидеть, взвесить или вывести из эмпирических данных, в которое можно только верить. Есть писание и его канон: Декларация, пакты, конвенции, растущий корпус комментариев, удивительно похожий на галахическую или каноническую литературу. Есть клир - юристы-международники и комитеты ООН, толкующие тексты с той же виртуозностью, с какой раввины толкуют Тору. Есть миссионеры - правозащитные организации, несущие благую весть в земли, её не просившие. Есть мученики, чьи имена произносятся с придыханием, есть ереси - релятивизм, «особый путь», - и есть отлучение в виде санкций и исключения из приличного общества. Карл Шмитт ещё в 1922 году заметил, что все значимые понятия современного учения о государстве суть секуляризованные теологические понятия; права человека довели этот тезис до предельной наглядности. Суверенитет народа - секуляризованный Бог, права человека - секуляризованная благодать, даруемая каждому даром, без заслуг, по самому факту принадлежности к роду человеческому. Протестантская сольная благодать, вынесенная за скобки конфессии.

Генеалогия подтверждает подозрение. Идея, что в каждом человеке есть нечто неприкосновенное, растёт из вполне конкретного корня - из первой главы Книги Бытия, где человек создан «по образу Божию», причём жреческий редактор, писавший это, вероятно, в вавилонском изгнании, совершил тихую революцию: в Месопотамии образом бога был царь, и только царь, а тут статус царского подобия раздали всем, включая пленных, женщин и рабов. Стоики добавили универсальный логос, Павел - «нет ни еллина, ни иудея», испанские схоласты XVI века - первый настоящий спор о правах: когда Лас Касас в Вальядолиде доказывал Сепульведе, что индейцы обладают душой и, следовательно, их нельзя обращать в рабство, он делал это цитатами из Аквината. Потом Просвещение аккуратно спилило табличку «сделано в христианстве» и объявило достоинство самоочевидным. Линн Хант показала в «Изобретении прав человека», как в XVIII веке эпистолярный роман тренировал читателей чувствовать боль незнакомцев - сентиментальная проза как духовное упражнение, воспитывающее субъекта новой веры. А Сэмюэл Мойн в «Последней утопии» добавил неудобное: права человека в их нынешнем культовом статусе - продукт 1970-х, они заняли трон, опустевший после краха других светских религий, социализма и антиколониального национализма. Когда рай на земле отменили, понадобилась утопия поскромнее – давайте хотя бы не пытать людей!

Ницше увидел всё это заранее и сказал грубо: равенство душ перед Богом было христианской выдумкой, равенство людей перед законом - та же выдумка, только обезглавленная; вы отменили Бога и хотите сохранить его мораль, это бухгалтерски нечестно. Можно сколько угодно морщиться от интонации, но вопрос остаётся: на чём держится «достоинство», если снять теологическую подпорку? Хабермас, человек предельно светский, честно признал, что секулярный словарь пока не породил замены понятию образа Божия и что современность живёт переводами религиозных интуиций, как наследник живёт процентами с капитала, который сам не зарабатывал. Когнитивная наука добавляет свой слой тревоги: эволюция снабдила нас моралью ближнего круга, парохиальным альтруизмом, где «свои» священны, а чужие - фон. Ара Норензаян в «Больших богах» показал, что сами моралистические всевидящие боги появились как технология масштабирования доверия за пределы племени: невидимый наблюдатель позволял торговать с незнакомцем. Права человека - следующая ступень той же технологии, попытка растянуть круг сочувствия на восемь миллиардов, убрав наблюдателя вовсе. Эксперимент дерзкий, и нейронная проводка ему сопротивляется каждый вечер в новостях: смерть соседа трогает нас сильнее, чем статистика далёкой катастрофы, и никакая декларация этого пока не изменила.

Партикулярные боги, которых новая вера собиралась отправить на пенсию, заметили конкуренцию быстро. Уже в 1947 году Американская антропологическая ассоциация устами Херсковица отказалась благословить будущую Декларацию: ценности относительны, писали антропологи, и провозглашать стандарты одной культуры всеобщими - продолжение колониализма другими средствами. Ирония в том, что защитники туземных богов говорили на языке западной науки, но удар попал в цель. Дальше возражения пошли от самих традиций. Каирская декларация прав человека в исламе 1990 года воспроизвела структуру предыдущей декларации, подчинив каждую статью шариату: универсализм приняли как жанр, наполнив его другим откровением. Бангкокская декларация 1993 года противопоставила правам «азиатские ценности», семью и гармонию - Ли Куан Ю охотно объяснял Западу, что Конфуций не голосовал. Русская православная церковь в 2008 году приняла собственные «Основы учения о достоинстве, свободе и правах человека», где достоинство перестаёт быть безусловным и ставится в зависимость от нравственной жизни - богословски это возврат от благодати к заслугам, политически - заявка на то, что права будет раздавать традиция, а не Женева. Индийские националисты строят юриспруденцию дхармы, Пекин продвигает «сообщество единой судьбы человечества», где коллективное развитие стоит выше индивидуальных свобод. Заметьте общий ход: никто уже не отвергает универсализм как жанр, все предлагают свой. Война идёт между конкурирующими кафоличностями, и Шмитт, цитировавший Прудона, ухмыляется из своего тёмного угла: кто говорит «человечество», тот хочет обмануть.

Самое неудобное в этом споре - то, что обе стороны правы. Критики верно замечают, что универсализм прав человека партикулярен по происхождению, что он вырос из латинского христианства, прошёл через Реформацию и Просвещение и несёт родовые черты этой биографии, включая привычку считать свою местную историю маршрутом для всех. Защитники верно отвечают, что из генеалогии идеи не следует её ложность: арабские цифры родились в Индии, но таблица умножения работает в Осло. Пытаемый человек в любой точке планеты хочет, чтобы пытка прекратилась, и это эмпирический факт, с которым партикулярным богам приходится считаться. Психологически же конфликт глубже политического: универсализм требует от человека любить абстракцию «человечество», а любить абстракцию трудно, тогда как племенной бог даёт тёплую общность, запахи детства, могилы предков и чувство, что ты не случаен. Права человека предлагают защиту без принадлежности; традиция предлагает принадлежность без гарантий защиты. Человеческая душа хочет и того и другого, желательно сразу и без доплаты.

Что будет с этой теологией к концу века? Её ждёт, судя по всему, судьба всех успешных религий - кризис секуляризации изнутри. Язык прав уже инфлирует: когда правом объявляется всё, от убежища до вайфая, сакральное истончается, и прихожане замечают, что жрецы применяют каноны избирательно, к слабым государствам строго, к сильным - с пастырским снисхождением. Лицемерие клира губило не одну церковь, погубит и эту, без вариантов. Одновременно круг достоинства продолжит расширяться - Питер Сингер давно требует включить в него животных, юристы уже выписывают права рекам и лесам, как Новая Зеландия реке Уонгануи, а впереди маячит вопрос об искусственных разумах, который расколет правозащитное богословие почище филиокве. Биотехнологии ударят по самому основанию: если «человеческое» можно будет редактировать, писать на нём права станет так же трудно, как строить храм на плывуне. Возможно, к 2120-м мы увидим то, что историк религии опознает мгновенно: экуменическое движение универсализмов, где женевская вера, шариатская, конфуцианская и экологическая будут вести диалоги о совместимости, созывать соборы и обмениваться анафемами. А возможно - новую сборку, в которой достоинство снова получит метафизическое обоснование, только уже незнакомое нам. Маритен бы улыбнулся: человечество опять согласится о правах при условии, что никто не спросит почему. Вопрос «почему» тем временем будет тихо стоять в дверях, как стоял при всех богах, старых и новых, - самый терпеливый персонаж этой истории. Этот вопрос - единственный, кто точно доживёт до конца века.

Продолжение следует.

ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "ПЬЕСА"
(ссылка в профиле)
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!

ПРЯМО СЕЙЧАС ИДЕТ НАБОР:

ОНЛАЙН-КУРС "ПЬЕСА"

ТАЙНОЕ ОБЩЕСТВО